Недавно образовательные ведомства Узбекистана отчитались о громком успехе: ученики государственной специализированной школы поступили на грант в Массачусетский технологический институт. На официальном уровне это преподнесли как триумф национальной системы образования. Однако вскоре выяснилось, что за результатом стояла работа частного консалтингового агентства. Ключом к дверям ведущего вуза мира стала не школьная программа, а услуги «теневого образования», обходящиеся семьям в тысячи долларов.

В это же время в махалле Бештол Чартакского района Наманганской области ученики начальных классов приносят с собой вязанки дров, чтобы отапливать кабинет. Здесь нет иностранных методик и смарт-бордов — в здании всего две аудитории, а учительница обычным мелом делит доску пополам, чтобы одновременно вести урок у первого и третьего класса.

На первый взгляд разные истории на самом деле об одном и том же. Образовательная система в Узбекистане перестаёт быть универсальным социальным лифтом. Академический успех ребёнка всё меньше зависит от государства и всё больше — от финансовых возможностей семьи. На вершине системы успех приватизируется за счёт родительских инвестиций в репетиторов. На дне — базовое выживание школы держится на натуральном обмене: дрова в обмен на знания. В обоих случаях государство перекладывает издержки на родителей.

Школа как социальный барьер

К началу 2025/2026 учебного года в Узбекистане работали 11 118 школ. Демографическое давление огромно: ежегодно в первые классы приходят более 720 тысяч учеников. Общий дефицит мест оценивается в 1,7 миллиона, из-за чего более трети школьников вынуждены учиться в две или три смены. Параллельно ускоряется коммерциализация: только за последний год количество частных школ выросло на 21,1%, достигнув 551 учреждения.

По официальным данным декабрьской инвентаризации Министерства дошкольного и школьного образования, 88% зданий не подключены к канализации, 48% лишены централизованного водоснабжения. Подавляющее большинство учебных заведений (79%) отапливается углем, причём в 274 школах — кустарными печами-«буржуйками».

На практике эта статистика пахнет едким дымом в полутёмных классах, где окна затянуты плохо пропускающей свет плёнкой, а зимним дресс-кодом для детей становятся куртки и рукавицы прямо за партой.

В такой среде выживание вытесняет учебу. Ребёнок, сидящий на уроке математики в куртке, и учитель, тратящий время на растопку печи, физически не могут осваивать сложную программу. Там, где не работают институты, система держится на самоотверженности педагогов.

Зимой сеть облетело вирусное видео: учительница истории Муяссар Мамадалиева идёт в школу по пояс в снегу в горном кишлаке Лангар. Поражает не само преодоление, а реакция педагога: в интервью она не жаловалась на дороги и не просила премию. Она призналась, что завидует городским школам, и попросила компьютеры для своих учеников. Учитель, выполняющий роль «снежного ледокола» ради того, чтобы попросить об электронных досках, — это диагноз системе.

А там, где государственная школа обладает привлекательной инфраструктурой, она рискует быть поглощённой. Кейс школы №72 в ташкентской махалле «Богсарой» — хроника того, как государство отступает. Сначала образцовую школу отдали Институту переподготовки кадров, вынудив детей учиться в коридорах за гипсокартонными перегородками. Затем закрыли под предлогом «низкой наполняемости» и попытались передать частнику на условиях государственно-частного партнерства (ГЧП). Лишь десятилетнее сопротивление родителей остановило приватизацию. Этот прецедент показывает: право на бесплатное образование сегодня приходится буквально отвоёвывать.

Ловушка бедности: почему не спасает даже забота родителей

Влияние инфраструктурного и кадрового дефицита на реальные знания зафиксировало международное исследование PISA-2022: Узбекистан оказался в последней десятке. Более 60% 15-летних узбекистанцев не достигли базового уровня грамотности.

Исследование Лаборатории социальной политики разобрало, чем объясняется этот разрыв. Дети из беднейших слоёв достигают базового уровня почти в три раза реже, чем сверстники из богатых семей. При этом данные опрокидывают привычное объяснение: вовлечённость родителей в школьную жизнь остаётся высокой (90–100%) во всех социальных слоях. Глубокое изучение данных показало: ровно половина отставания бедных учеников объясняется качеством самих школ.

Бедные семьи платят за это непропорционально высокую цену: 28,4% бюджета уходит на школьные нужды — вдвое больше в процентном отношении, чем у богатых домохозяйств.

Но есть цена другого рода. В одном из школьных сочинений девочка-подросток написала: «В сердце у меня всё ликовало… Сейчас для меня самый счастливый день тот, когда депортировали мою маму. Жаль только, что всего на пять лет». За этими строчками — механизм трудовой миграции: матери уезжают за границу ради выживания семьи, оставляя детей с чувством покинутости. Массовая школа, перегруженная сменами и лишённая ресурсов, не способна стать тем безопасным пространством, которое могло бы компенсировать эту травму.

Технологическая пропасть углубляет остальное. Домашние компьютеры есть у 90% учеников из обеспеченных семей и лишь у трети — из малоимущих. Дети концентрируются в школах с плохой материальной базой один на один с нерешёнными проблемами. Механизм работает исправно — только не как лифт.

Социальный насос: как система работает на богатых

Вместо того чтобы выравнивать стартовые возможности, государственная образовательная политика закрепляет сегрегацию. На вершине системы создана сеть элитных «Президентских» и специализированных школ с беспрецедентным финансированием.

Конкурс туда достигает 200 человек на место. Но преодолеть этот порог без многолетней подготовки с платными репетиторами практически невозможно. Эксперт по образованию Комил Джалилов задаётся закономерным вопросом: насколько корректно государственным институтам присваивать результаты, купленные на коммерческом рынке? Система спецшкол работает как точка сборки для тех, кто уже обладает стартовым капиталом. Бюджетные ресурсы перекачиваются вверх, пока большинство учеников из уязвимых слоёв остаются запертыми в школах с печным отоплением и переполненными классами. Насос, а не лифт.

Масштаб разрыва лучше всего виден в деталях. В Ташкенте прошла конференция ассоциации негосударственных школ под лозунгом «Учитель — архитектор будущего»: педагоги с международными экспертами обсуждали архитектуру развивающегося мозга, эмоциональную безопасность и лингвистическую инклюзию. В Карманинском районе в те же дни местный хоким вызвал 46 педагогов в хокимият, заставил час стоять на ногах и отчитал за то, что ученики от волнения не смогли прочитать ему стихи. В Джаркурганском районе Сурхандарьи учителей обязали экстренно сдать деньги «на благотворительность» и скинуться по 400 000 сумов на ремонт чужой школы. Бюджетники превращаются в спонсоров поневоле, своими кошельками закрывая дыры локального управления.

Пока в частном секторе педагоги обсуждают потенциал личности, учителя государственных школ обслуживают амбиции локальных чиновников. Это фиксирует реальное место массовой школы в государственной иерархии: декорация, а не лаборатория будущего.

Школа как зеркало — и как выбор

Школа в Узбекистане сегодня — точное зеркало общества, которое её создало. Само по себе это не приговор: системы образования повсеместно воспроизводят неравенство, которое в обществе уже есть. Вопрос в другом — где в этом роль государства, провозглашённого в конституции социальным? 

Принято считать, что главная причина образовательного кризиса кроется в объективных макроэкономических ограничениях. Демографическое давление в виде ежегодных 720 тысяч первоклассников действительно создаёт колоссальную нагрузку на инфраструктуру. Однако анализ распределения ресурсов опровергает привычную отговорку о нехватке финансирования.

В 2025 году в Ташкенте, где дефицит ученических мест ощущается максимально остро, не было построено ни одной новой государственной школы. Параллельно столичный хокимият выделяет 6 миллиардов сумов на установку разделительных металлических заграждений на дорогах — тех самых конструкций, которые несколько лет назад были демонтированы из-за критики урбанистов и несоответствия требованиям безопасности пешеходов. Местные бюджеты регулярно осваиваются через краткосрочные проекты: хроническое обновление дизайн-кодов, снос остановок и демонтаж вывесок.

На макроуровне контраст приоритетов выглядит еще более выраженно. Узбекистан стабильно входит в число мировых лидеров по производству и экспорту золота. При этом за последние пять лет внешний долг страны вырос в пять раз. Значительная часть этих заемных средств уходит на покрытие дефицита бюджета, структура которого предельно показательна: доля социальных инвестиций неуклонно снижается, в то время как расходы на государственный аппарат демонстрируют кратный рост.

В этих реалиях печное отопление в регионах и переполненные классы в столице перестают быть следствием бедности. Сокращение социальных обязательств на фоне многомиллиардных трат на благоустройство и содержание бюрократии указывает на сознательное перераспределение капитала. Инфраструктурные образовательные проекты требуют «длинных» инвестиций, не приносящих быстрой выгоды местным чиновникам, поэтому они исключаются из списка приоритетов.

Насос, последовательно перекачивающий бюджетные ресурсы вверх при одновременном переносе базовых издержек вниз, работает слишком системно, чтобы быть случайностью.

Сфера образования — лишь один из индикаторов политического выбора. Но, пожалуй, самый наглядный.