Шестьдесят лет назад в столице Узбекистана разыгрался геополитический детектив, который до сих пор не раскрыт

---

В тихом сквере между Экопарком и Республиканской детской библиотекой в тени полувековых деревьев стоит бронзовый бюст на постаменте из розового гранита. Металлические буквы на плите: «LAL BAHADUR SHASTRI 1904-1966». Сегодня не каждый прохожий вспомнит, кем был этот человек и как он связан с Ташкентом.

Скульптора Якова Шапиро в Узбекистане знают лучше. Его работы стали неотъемлемой частью нашего культурного кода: памятники Хамиду Алимджану, Шота Руставели, Владимиру Джанибекову, панно на станции метро «Космонавтов» и другие знаковые составные ташкентского ландшафта. Даже Ходжа Насреддин в Бухаре.

Яков Иосифович родился в 1937 году в Украине, во время войны оказался в Маргилане. Позже окончил Республиканское художественное училище имени Бенькова в Ташкенте. В какое-то время уехал в Киев, а оттуда перебрался в Америку, но как-то оказался на приёме в посольстве уже независимого Узбекистана. Показывали документальный фильм «Яшасин Узбекистан!». Скульптор прочитал лозунг по-русски: «Яша — сын Узбекистана» — и вернулся в Ташкент.

В 1976 году Шапиро сначала выполнил пятиметровую статую Шастри со скрещенными ладонями в жесте намасте. Но индийская сторона попросила что-то поскромнее. Почему — к этому мы вернёмся в финале.

Сейчас — в начало.

Ташкент, которого никто не должен был увидеть

Январь 1966 года. В Узбекистане аномальная оттепель — почти весенние плюс двадцать градусов. Московские газетчики с восторгом писали, что из-за тепла с зимовки в Индии и Пакистане раньше времени вернулись перелётные скворцы. Но символично, что именно в эти годы в ташкентских парках начинает обживаться и другой гость с юга — майна — индийский скворец с рыжевато-коричневой грудью, жёлтым клювом и наглым характером. Это сегодня майна — самая обычная птица ташкентских улиц. В то время она ещё была в диковинку.

3 января 1966 года на ташкентском аэродроме рядом с советскими Ил и Ту «припарковались» два гражданских самолёта с иностранными опознавательными знаками. Вдоль фюзеляжа одного тянется надпись: «Pakistan International Airlines». На другом — «Air India».

Почему Ташкент? Мировая дипломатия привыкла к европейским центрам — Женеве, Вене, Хельсинки. Но Москва 1966 года наводнена агентурой: каждое западное посольство нашпиговано прослушкой, гостиницы открыты для шпионажа. Ташкент — другое дело. Здесь переговорам можно обеспечить необходимый режим безопасности и тишины.

Был и ещё один аргумент: и Шастри, и Айюб Хан уже бывали в Узбекистане.

Например, Лал Бахадур Шастри приезжал в Ташкент в мае 1965 года с официальным визитом вместе с супругой, оценил здешнее гостеприимство и понимал, куда летит.

И, наконец, — январский Ташкент всё-таки теплее январской Москвы, а это важно: оба лидера прилетали с субконтинента.

Шараф Рашидов готовил город так, будто на него смотрит весь мир. Но ведь так оно и было.

Гостиница «Ташкент» превратилась в штаб для 170 журналистов из десятков стран.

Вдоль семнадцатикилометрового правительственного маршрута от аэропорта до резиденций в Дурмени покрасили фасады. Ветхие постройки спрятали за высокими заборами.

Из Москвы прислали специальный мотоциклетный эскорт. Кремлёвский метрдотель Ахмет Саттаров, которому доверили организацию банкетов, привёз с собой тридцать четыре официанта. Из музейных запасов достали посуду чуть ли не самого эмира Бухарского — золочёные блюда и рюмки из тёмного горного хрусталя.

Ташкент должен был стать витриной социалистического Востока — советским «Кэмп-Дэвидом», как его потом назовут.

Модерировать саммит было поручено главе советского правительства — председателю Совета Министров СССР Алексею Николаевичу Косыгину.

Шастри прилетел из жаркого Дели без зимней одежды. Оттепель оттепелью, но всё-таки зима. Организаторам пришлось срочно искать ему пальто в ташкентском ЦУМе. Проблема была в другом: за рост в 157 сантиметров Шастри получил прозвище «Воробей». Пальто для премьер-министра крупнейшей державы нашли в подростковом отделе.

Была ещё история с бильярдным столом. Советская сторона обеспечивала делегациям абсолютный паритет в быту: одинаковые ковры, одинаковые ручки, одинаковое всё — чтобы никто не заподозрил хозяев саммита в предвзятости. Выяснилось, что на даче у Айюб Хана есть бильярд, а у Шастри — нет. Сначала злополучный стол у пакистанца хотели просто убрать, но решили, что это будет неудобно. Ночью организаторы перерыли весь город, нашли дореволюционный стол в Доме офицеров и до утра, нитка за ниткой, привели его в приличный вид.

В такой Ташкент и прилетели лидеры двух стран, находившихся в состоянии горячего конфликта на полях глобальной холодной войны.

Семь дней, которые почти изменили субконтинент

Лал Бахадур Шастри стал вторым премьером независимой Индии после смерти Джавахарлала Неру в июне 1964 года и поначалу считался скромным, неамбициозным и даже мягким политиком. Но когда пакистанские диверсанты вошли в индийский Кашмир, он проявил себя решительно — приказал армии пересечь границу и двинуться на Лахор. Выдвинул лозунг, мобилизовавший всё общество: «Jai Jawan, Jai Kisan» — «Слава солдату, слава фермеру». И именно он дал зелёный свет физику Хоми Бабхе на ускоренную разработку индийского ядерного оружия — после того, как в 1964 году Китай провёл успешные испытания в Лобноре.

Шастри стал неудобным для нескольких мировых держав сразу. Вашингтон следил за индийской ядерной программой с нарастающей тревогой. Пекин раздражала его поддержка резолюций по Тибету в ООН. С Москвой он держал дистанцию и был непредсказуемым.

Переговоры начались 4 января. Сразу после официальной церемонии открытия саммита Шастри и Айюб Хан ушли вдвоём осматривать выделенные им кабинеты без переводчиков и охраны. О чем два непримиримых политика пятьдесят две минуты говорили тет-а-тет — осталось тайной.

Однако потепление оказалось недолгим. Вскоре стороны перешли в глухое позиционное противостояние. Пакистанская делегация во главе с Айюб Ханом и министром иностранных дел Зульфикаром Али Бхутто требовала сосредоточить переговоры на Кашмире. Индийская сторона категорически отказывалась: только пакт о ненападении, никакого пересмотра статуса спорных территорий. Лидеры, по свидетельству советского переводчика Виктора Суходрева, напрочь отказывались разговаривать напрямую.

Конференция оказалась на грани срыва. И тогда Алексей Косыгин начал работать как челнок. Несколько дней он мотался между двумя резиденциями — уговаривал, убеждал, предлагал компромиссные формулировки, искал точки сближения. По воспоминаниям Суходрева, это было изматывающее, почти физически тяжёлое посредничество — оно и спасло переговоры.

10 января, около четырёх часов пополудни, Ташкентская декларация была подписана. Девять пунктов: отвод войск на позиции до августа 1965 года, восстановление дипломатических и торговых отношений, взаимный отказ от вмешательства во внутренние дела, обмен военнопленными. В заключительном тексте лидеры двух стран выразили «искреннюю благодарность правительству и дружественному народу Узбекистана за тёплый приём и щедрое гостеприимство».

Вечером состоялся большой приём. Выступали местные артисты. Одна из танцовщиц исполнила танец живота — фельдмаршал Айюб Хан, по наблюдению Суходрева, остался явно доволен. Шастри — приверженец строгих индуистских правил — особого восторга не проявил. После концерта он первым попрощался с Косыгиным и уехал в резиденцию.

Айюб Хан задержался — и пригласил советского премьера к себе «выпить виски на сон грядущий». Косыгин обернулся к переводчику. «Ну как, пойдём?» — «Если вы пойдёте, я, конечно, тоже», — ответил Суходрев. Пошли. Минут двадцать поговорили об итогах встречи. Айюб Хан тепло благодарил.

Тем временем в ресторане гостиницы «Ташкент» за тремя длинными столами сидели делегации — советская в центре, пакистанцы и индийцы по сторонам. Вчерашние враги вместе доставали из номеров бутылки виски и джина и праздновали. Суходрев вернулся около полуночи и решил ложиться спать. Назавтра предстоял трудный день — проводы, перелёт, и он ещё хотел успеть на базар за виноградом и гранатами. Обидно побывать в Ташкенте и уехать ни с чем.

Планам не суждено было сбыться.

Ночь

Шастри вернулся на дачу около десяти часов. От плотного ужина отказался — попросил Джана Мохаммада (личного повара посла Индии в Москве) приготовить что-нибудь лёгкое. Около половины двенадцатого выпил стакан тёплого молока. Позвонил родным в Нью-Дели (сыну Хари и зятю В. Н. Сингху): «Везу домой большие новости, которые обрадуют нацию». Лёг спать.

01:20–01:25 ночи он проснулся от мучительного приступа кашля и удушья. В его спальне не было телефона, интеркома или тревожной кнопки. Ему пришлось встать с постели и выйти в соседнюю комнату, чтобы позвать помощь.

Личный врач Р. Н. Чуг прибыл немедленно. Шастри к тому моменту уже не мог говорить. Журналист Кульдип Наяр, находившийся там же, вспоминал, что на туалетном столике лежал перевёрнутый термос с водой — видимо, задыхающийся премьер отчаянно пытался его открыть. По одной версии, последними словами Шастри стали: «Бабуджи, ты не дал мне достаточно времени» — и имя Господа Рамы. По другой — слуга Рам Натх слышал только «Мама, мама».

Шастри выпил глоток воды, принесённой персоналом, и потерял сознание.

01:32 ночи врачи констатировали смерть, но не оставляли попыток реанимации.

В это время Виктора Суходрева разбудил телефонный звонок. Секретарь делегации Игорь Земсков: «Витя, вставай скорее! Шастри умирает!» — «Прекрати дурака валять, дай человеку выспаться». Земсков позвонил снова. Только тогда Суходрев понял, что это не шутка. Машина с советскими дипломатами неслась к резиденции «Дурмень» по пустынным ночным улицам. Суходрев запомнит этот момент на всю жизнь.

Косыгин вошёл в спальню чуть раньше них. Посреди комнаты, прямо на полу, лежал Шастри. Над ним стояла на коленях кардиолог из ташкентской правительственной больницы. «Так он жив?!» — воскликнул Косыгин. Врач подняла голову. На её лице было такое безнадёжное отчаяние, что вопрос отпал сам собой. Лёгкие раздувал аппарат искусственного дыхания. Шастри был уже мёртв.

04:00 часа утра на дачу Шастри прибыл потрясенный пакистанский президент. Войдя в комнату и глядя на тело своего недавнего противника, Айюб Хан произнес: «Вот человек мира, отдавший жизнь за дружбу между Индией и Пакистаном».

Примерно в это время офицер Девятого управления КГБ ворвался в комнату метрдотеля Ахмета Саттарова. Его и повара Джана Мохаммада увезли на допрос в наручниках. Их подозревали в умышленном отравлении.

Этой ночью оргкомитет саммита искал уже не бильярдный стол, а гроб и лафет. В экстренном режиме на ТАПОиЧ — ташкентском авиационном заводе — сварили алюминиевый гроб с окошком из плексигласа. Министр обороны СССР маршал Малиновский приказал распилить артиллерийскую гаубицу — чтобы сделать орудийный лафет для траурной процессии, положенный по протоколу главе государства.

Утром гроб на лафете провезли по ташкентским улицам. Вдоль дороги стояли те же ташкентцы, что неделей ранее приветствовали гостя. На лётном поле Косыгин и Айюб Хан вместе, плечом к плечу несли гроб к самолёту. Ил-18 «Аэрофлота» взял курс на Дели. Косыгин полетел сопровождающим.

Ташкент оказался в заголовках экстренных сообщений мировой прессы.

Вопросы, которые задают до сих пор

Официальную версию огласили быстро: острый инфаркт миокарда. Под медицинским свидетельством подписались индийский доктор Чуг, несколько советских профессоров (реаниматолог Е.Г. Еременко, Ю.Ю. Гордон) и замминистра здравоохранения УзССР У.А. Арипов.

Но дальнейшие события превратили эту историю в нераскрытый детектив, который шестьдесят лет не даёт покоя политикам, журналистам-расследователям и семье самого Шастри.

От предложенного советской стороной совместного вскрытия индийские официальные лица категорически отказались. Не проводилось оно и после транспортировки тела домой, несмотря на просьбы вдовы премьера Лалиты Шастри. И это обстоятельство стало благодатной почвой для спекуляций и конспирологических теорий.

Версии того, что могло произойти, возникли практически сразу, в том же январе 1966 года — ни одна из них до сих пор не подтверждена и не опровергнута.

Американская версия. К 1965 году Вашингтон с нарастающей тревогой следил за тем, как Шастри даёт физику Хоми Бабхе зелёный свет на ускоренную ядерную программу. Ядерный Китай на севере уже существовал (первые успешные испытания прошли в октябре 1964 года) — ядерная Индия меняла стратегический баланс еще сильнее. В 2013 году американский журналист Грегори Дуглас опубликовал книгу «Беседы с Вороном» (Conversations with the Crow) — транскрипты интервью с Робертом Кроули, бывшим заместителем директора оперативного директората ЦРУ, курировавшим тайные операции. По словам Кроули, агентство организовало двойное устранение — тринадцать дней спустя после смерти Шастри, 24 января 1966 года, в авиакатастрофе над Альпами погиб Хоми Бабха — архитектор индийской ядерной программы. Это отсрочило вхождение Индии в ядерный клуб до 1974 года (когда состоялось первое испытание «Улыбающийся Будда»).

Важно подчеркнуть, что книга Дугласа вызывает серьёзные сомнения у историков: самого автора западные исследователи открыто называют сторонником теорий заговора, а ряд его публикаций признан фальсификациями. Впрочем, эта версия, как и другие конспирологические теории, продолжает жить своей жизнью и широко тиражируется в массовой культуре.

Советская версия. Архив Митрохина — массив секретных документов КГБ, вывезенный перебежчиком Василием Митрохиным в 1992 году, — содержит материалы об агентурном проникновении в индийский политический истеблишмент в 1960–70-е годы. В документах фигурирует Индира Ганди под кодовым именем VANO. Это не делает её сознательным агентом — но считается, что Москва видела в ней более удобного партнёра, чем в консервативном националисте Шастри. При Ганди Индия и СССР сильно сблизятся. В 1971 году будет подписан Договор о дружбе, а в 1976 году слово «социалистическая» появится в конституции страны.

Критики этой версии резонно указывают: зачем СССР устранять лидера именно в момент собственного дипломатического триумфа, ставя под угрозу соглашения, достигнутые такими неимоверными усилиями?

Китайская версия. Как стало известно из недавно опубликованной биографии Далай-ламы (написанной его многолетним личным секретарем Тензином Гейче Тетхонгом), сразу по возвращении из Ташкента Шастри планировал официально признать администрацию в Дхарамсале единственным законным «Тибетским правительством в изгнании». Об этом в начале 1966 года Далай-ламу информировал его представитель в Нью-Дели В. Д. Шакабпа. Смерть Шастри перечеркнула этот план.

Интересанты отравления могли быть и в самой Индии. Такие подозрения вспыхивали регулярно. В 1977 году, после поражения Ганди на выборах, её противники создали следственную комиссию под руководством Раджа Нарайна. На слушания вызвали двух ключевых свидетелей — личного врача Шастри Р. Н. Чуга и слугу Рам Натха.

Доктор Чуг ехал давать показания. По дороге в его автомобиль на большой скорости врезался грузовик. Чуг, его жена и двое сыновей погибли на месте. Выжила только дочь, но осталась инвалидом.

Рам Натх по дороге в парламент зашёл к вдове Шастри и якобы сказал ей: «Я слишком долго нёс это бремя. Сегодня расскажу им всё». Но до депутатов он не добрался, его тоже сбил автомобиль. Тяжёлая черепно-мозговая травма лишила его памяти.

В современной Индии тема смерти Шастри до сих пор будоражит общество и обрастает теориями заговора, подогретыми книгами и нашумевшим фильмом «Ташкентское досье» (The Tashkent Files).

Разные правительства Индии периодически получают требования рассекретить дело о смерти Шастри — от семьи, от парламентариев, от Центральной информационной комиссии. Ответ неизменен: рассекречивание «может нанести ущерб международным отношениям и национальным интересам».

Бюст вместо статуи

В июне 1976 года планировался официальный визит Индиры Ганди в СССР. Предполагалось, что по пути в Москву, в год десятилетия Ташкентской декларации, она сделает остановку в Ташкенте, откроет сквер и памятник своего предшественника. Власти УзССР готовились основательно. В честь Шастри переименовали прилегающий участок улицы Жуковского (ныне Садыка Азимова) от Консерватории до пересечения с улицей Узбекистон овози, а также автостанцию в районе Паркентского рынка. Средней школе № 24 на Сагбане было присвоено его имя, а язык хинди введен в учебную программу в качестве иностранного.

Но к тому времени обстановка изменилась не так, как представлялось в момент подписания Ташкентской декларации. Уже через несколько лет она стала просто исторической бумагой.

В 1971 году Индия и Пакистан снова воевали — война закончилась образованием Бангладеш. Декларацию заменило Симлское соглашение 1972 года. Поэтому Исламабад вежливо, но твёрдо отклонил предложение СССР отметить годовщину. Для Москвы это был вопрос международного престижа и статуса, а для Индиры Ганди торжество в Ташкенте означало бы бесконечную вереницу вопросов о смерти Шастри и засекреченных документах, о том, кому выгодна была гибель предшественника. Последний вопрос — самый неудобный, потому что именно она стала главным политическим бенефициаром той ночи.

Ганди нашла элегантное решение. В Ташкент отправился её сын Санджай — молодой политик без официальных постов, но с огромным фактическим влиянием. Чтобы уложиться в дипломатический протокол, его включили в состав правительственной делегации во главе с министром планирования Индии. Для Санджая — полноценный приём, экскурсии, ташкентское телевидение. Для самой Ганди — дистанция от неудобной годовщины.

Когда ташкентский журналист спросил Санджая Ганди, что произвело на него наибольшее впечатление в городе, тот задумался и пробормотал что-то про обилие «зелени». Индийская сторона как будто не хотела привлекать внимание к ташкентской части программы Санджая, присоединившегося к Индире Ганди в Москве.

Бюст Шастри работы Якова Шапиро занял своё место в сквере. Не пятиметровая статуя с намасте, которую скульптор делал изначально (она была установлена в упомянутой школе на Сагбане), а скромный бронзовый бюст на розовом граните. Это была просьба индийских партнеров. Человек, которому судьба отвела чуть больше полутора лет у власти, по их мнению, не требовал монументального размаха.

Эпилог

Ташкента, по улицам которого везли гроб Шастри, к тому моменту уже не существовало — всего через три месяца после саммита, в апреле 1966 года, его разрушило землетрясение.

В отстроенном заново городе появились не только памятник и улица Шастри, но и знаменитый магазин «Ганга» с индийскими товарами.

Он стал таким мощным городским ориентиром, что весь прилегающий район до сих пор привычно называют «Гангой».

На фасаде здания, в котором 10 января 1966 года Шастри и Айюб Хан поставили подписи под Ташкентской декларацией, установили памятную мраморную доску. В 2003 году здание реконструировали — теперь это один из флигелей Администрации Президента на площади Мустакиллик. Как раз в этой исторической части комплекса сегодня проходят церемонии вручения верительных грамот иностранными послами и торжественные награждения.

В тихом сквере на пересечении улиц Шастри и Узбекистон овози стоит бронзовый бюст на постаменте из розового гранита. Прохожие проходят мимо. Слышен детский гвалт из школы напротив. А вот майны не суетятся, уверенные в своём праве на этот город. Их предки прилетели сюда из Индии и Пакистана давным-давно, практически вытеснили воробьев и остались, похоже, навсегда.

В мае 2023 года у этого бюста сфотографировалась туристка из Нью-Дели. На сайте отзывов она написала по-английски: «Дарит прекрасное чувство индийцу, когда ты находишься на чужбине». И добавила: «Низкий поклон великому лидеру».

Шастри — человек, которому судьба отвела чуть больше полутора лет у власти — умер в Ташкенте. Ташкент его не забыл. И Индия — тоже.