Аналитический дайджест | 19.09.2026 | Субботний выпуск

Спор о доме на Бабура, три тысячи лет государственности и вопрос о том, кто задаёт критерии исторической ценности.

В середине сентября председатель партии «Миллий тикланиш» Алишер Кадыров поставил под сомнение ценность сохранения дома №7 на улице Бабура в Ташкенте. В полемике прозвучала формулировка «дом русского художника» и вопрос о том, зачем такой объект нужен стране. Агентство культурного наследия ответило, что национальность архитектора или людей, связанных со зданием, не является критерием его исторической ценности. Ведомство указало на историю дома, его связь с архитектором Алексеем Щусевым и учёными, жившими здесь.

Полемика продолжилась. Кадыров перевёл разговор на Сармышсай, Миздахкан, Шахи-Зинду, Мингтепу и другие памятники, поставив вопрос о приоритетах работы ведомства. В следующем официальном ответе Агентство уже приводит суммы финансирования, результаты технических обследований, даты земельных решений и сведения об экспертизах.

В этой последовательности проявились три разных вопроса: ценность конкретного объекта, приоритет между объектами и критерии, по которым ценность и приоритет устанавливаются.

Дом на Бабура оказался удобной точкой входа в более широкий разговор:

как общество решает, какую часть прошлого считать своей?

Как прошлое получает статус

Один и тот же исторический объект существует сразу в нескольких институциональных ролях. Для исследователя это источник. Для жителей — часть городской памяти. Для собственника — недвижимость. Для государства культурная ценность должна получить правовой статус и охранный режим, которые создают конкретные ограничения и обязанности.

История дома на Бабура показывает, насколько существенен этот переход.

До 2007 года дом находился в государственном реестре объектов культурного наследия. Решением хокима Ташкента №697 от 2 августа 2007 года его исключили из реестра. В 2018 году другим решением хокима — №1550 — участок был выделен ООО Universal Packing Masters для сноса существующих строений и строительства многоэтажного дома. В 2020 году Научно-экспертный совет одобрил включение здания в Национальный список, а в 2021 году административный суд признал решение 2007 года недействительным в части дома №7. Сейчас Агентство просит Генеральную прокуратуру дать правовую оценку решению 2018 года.

Эта последовательность оставляет отдельный вопрос о первоначальном исключении дома из реестра. В открытых источниках, которые удалось проверить, не удалось надёжно восстановить заключение историко-культурной экспертизы, лежавшее в основе решения 2007 года. Между тем действовавшая тогда редакция закона предусматривала такую экспертизу и допускала исключение объекта из кадастра, если он был физически утрачен либо утратил культурную ценность.

Мингтепа показывает другую сторону той же проблемы. В новом ответе Агентство подчёркивает, что земельные участки возле городища были переданы под сады и виноградники решением хокима Мархаматского района в 2006 году, а действующий Национальный список утверждён в 2019-м. Такая хронология важна, но сама по себе не определяет, какой охранный режим действовал раньше.

Закон, действовавший в 2006 году, относил археологические памятники к выявленным объектам культурного наследия с момента обнаружения и требовал их охраны до включения в кадастр. Мингтепа была известна археологам задолго до 2006 года: исследования городища велись в советский период, а Академия наук Узбекистана сегодня использует планы памятника, составленные ещё в 1950-х годах.

Поэтому для земельного решения 2006 года существенны исторические границы памятника, действовавшие на тот момент документы охраны и наличие предусмотренных законом согласований. Эти документы в открытых источниках пока не позволяют восстановить всю процедуру.

Оба случая показывают различие между исторической ценностью, юридическим статусом, кадастровой фиксацией и земельным решением. Практическая защита наследия зависит от того, насколько эти уровни согласованы.

Но любая процедура всё равно должна ответить на предшествующий вопрос: что именно считать ценным?

Что считать своим

В позиции Кадырова просматривается логика приоритизации. Исторических объектов много, возможности государства по их сохранению ограничены, поэтому возраст, масштаб и связь с национальной историей становятся аргументами при выборе приоритетов.

Позиция Агентства строится на другом критерии. История Ташкента формировалась людьми разного происхождения, а культурная ценность здания определяется его историческим, научным, архитектурным, художественным и культурным значением. Происхождение архитектора или жильцов само по себе такого ответа не даёт.

За этой разницей стоят две функции наследия.

Первая связана с национальным каноном — набором объектов, фигур и событий, через которые общество рассказывает историю самого себя.

Вторая связана с сохранением свидетельств реально существовавшего общества, включая периоды и сообщества, которые не всегда удобно помещаются в современную национальную схему.

Эти функции часто совпадают. В некоторых случаях между ними возникает напряжение.

Советский Ташкент особенно хорошо его проявляет. Этот период связан с политическим устройством СССР, масштабной перестройкой города, развитием науки и промышленности, миграциями и жизнью нескольких поколений горожан. Один критерий не способен полностью описать ценность оставшегося от него наследия.

Та же проблема становится ещё заметнее, когда историческая линия уходит на тысячелетия назад.

Три тысячи лет государственности

В преамбуле действующей Конституции Узбекистана закреплена формула о «более чем трехтысячелетнем историческом опыте развития нашей государственности».

Она появилась в новой редакции Конституции 2023 года, но сама идея присутствовала в официальном историческом рассказе и раньше. В 2021 году на открытии монумента Независимости Шавкат Мирзиёев говорил, что история национальной государственности на территории Узбекистана насчитывает более трёх тысяч лет.

На праздновании 35-летия независимости в 2026 году эта историческая преемственность получила новое публичное выражение. В материале Gazeta о показанной на празднике последовательности исторических государств историк Бахром Ирзаев связывает обращение к древней государственности с ответом на внешние нарративы, представляющие современные государства Центральной Азии главным образом продуктом советского размежевания.

Политолог Хамид Содик обращает внимание на другую сторону такой конструкции: древние и средневековые государства региона существовали задолго до нынешних национальных границ. Их включение в современную национальную историю требует учитывать общерегиональный характер этого прошлого.

Отсюда возникает методологическая проблема преемственности.

Современный Узбекистан имеет основания включать Хорезм, Согд, государство Тимуридов и другие исторические образования в собственную историю. Одновременно эти общества входят в историю более широкого пространства Центральной Азии.

Такое прошлое может быть общим для нескольких современных обществ. Для исторического рассказа это означает необходимость объяснять характер преемственности, а не только фиксировать её наличие.

Государственность как критерий

Эльдар Асанов предлагает расширить сам предмет дискуссии.

В его рассуждении особый статус древней государственности как признака исторической зрелости связан с интеллектуальными традициями европейской историографии XIX века и последующими советскими практиками нациестроительства. Это позиция автора, а не установленный консенсус исторической науки.

Асанов обращает внимание на общества, существовавшие значительно раньше первых государств в привычной классификации: неолитические поселения, развитые хозяйственные системы, социальную организацию и городские комплексы бронзового века. В такой модели историческая значимость общества определяется более широким набором характеристик.

Здесь появляются две разные исследовательские задачи.

Первая уточняет глубину и формы политической преемственности.

Вторая проверяет, насколько государственность должна оставаться привилегированным критерием исторической развитости.

Для дискуссии о деколонизации это различие существенно. Один подход пересматривает конкретные исторические выводы. Другой исследует происхождение категорий, с помощью которых эти выводы формируются.

Деколонизация категорий

В нынешнем узбекском публичном пространстве слово «деколонизация» используется применительно к языку, топонимике, советскому периоду, историческим героям и отношениям с внешними культурными центрами.

В опубликованном 19 сентября эссе Сардор Салим предлагает более широкую рамку. По его интерпретации, политическая независимость 1991 года не могла автоматически изменить бюрократические практики, академические категории, модели модернизации и отношения государства с обществом. Автор рассматривает деколонизацию как длительную работу с институциональным и интеллектуальным наследием.

Эту рамку также следует проверять, а не принимать как готовое объяснение. Постколониальная и деколониальная теория сформировалась за пределами Центральной Азии и сама является внешним исследовательским языком. Её аналитическая ценность зависит от того, насколько точно она объясняет местный материал и выдерживает сравнение с альтернативными подходами.

Поэтому разговор о деколонизации становится интереснее на уровне категорий.

• Почему древность государства используется как показатель исторической зрелости?
• Какие признаки делают архитектурный объект частью национального наследия?
• Почему отдельный монумент легче институционализировать как объект охраны, чем историческую махаллю или рядовую городскую среду?
• Каким образом происхождение правившей власти влияет на оценку всего периода, включая жизнь людей, культуру и произведённое в это время знание?

Ответы на эти вопросы определяют устройство исторического рассказа ещё до выбора конкретных героев и дат.

Три уровня исторического суверенитета

Для анализа нынешней дискуссии полезно разделить три уровня работы с прошлым.

Символический уровень задаёт видимую структуру национального рассказа: памятные даты, алфавит, топонимы, памятники и исторические фигуры.

Эпистемический уровень определяет категории анализа: государство, нация, колония, наследие, историческая преемственность, центр и периферия.

Институциональный уровень превращает эти категории в практику: школьную программу, государственный реестр, экспертизу, решение суда, охранную зону и бюджет реставрации.

Дом на Бабура показывает связь между уровнями достаточно наглядно.

На символическом уровне спор касается места советского здания в истории современного Узбекистана.

На эпистемическом уровне стороны используют разные критерии исторической ценности.

На институциональном уровне итог выражается в правовом статусе здания, ограничениях для собственника и допустимых сценариях использования земли.

Мингтепа показывает аналогичный переход в археологии. Признание городища выдающимся историческим объектом требует точных границ, кадастровой фиксации, согласования землепользования и исполнения охранного режима.

Именно институциональный уровень определяет, будут ли исторические декларации иметь практические последствия при столкновении с землёй, собственностью и инфраструктурой.

Общее прошлое и национальная история

Для Центральной Азии вопрос принадлежности прошлого особенно сложен из-за несовпадения исторических и современных политических границ.

Регион веками существовал как пространство пересекающихся языков, династий, религиозных традиций, торговых путей, городских сетей и миграций. Современные государства наследуют разные части этого опыта одновременно.

Хорезм присутствует в исторической памяти нескольких современных обществ региона. Самарканд эпохи Тимуридов занимает центральное место в истории Узбекистана и одновременно относится к более широкому центральноазиатскому наследию. Беруни входит в историю современного Узбекистана, историю Хорезма и более широкий контекст исламской науки.

Многонациональная история Ташкента XX века устроена сходным образом. Русские, еврейские, татарские, корейские, армянские и другие сообщества участвовали в формировании города, независимо от их места в современном национальном каноне.

Такой подход не размывает национальную историю. Он требует точнее описывать разные типы исторической связи: территориальную, политическую, культурную, интеллектуальную и социальную.

Что это значит

После обретения политического суверенитета государство формирует собственный исторический рассказ. Со временем внутри него возникает следующий аналитический уровень — критерии, по которым одни события, периоды и объекты получают центральное место, а другие остаются на периферии.

Для культурного наследия эти критерии закрепляются через экспертизу, реестр и право.

Для исторической науки — через источники, понятия и методологию.

Для общественной памяти — через способность сохранять несколько пересекающихся исторических связей без необходимости сводить их к единственной линии происхождения.

В этой перспективе деколонизация включает пересмотр содержания исторического канона, используемых категорий и процедур их институционального закрепления.

Почему это важно

Политическая независимость определяет, кто принимает решения сегодня. Исторический суверенитет связан с тем, какими понятиями общество описывает собственное прошлое.

Между этими уровнями находится институт. Он определяет, станет ли историческое знание школьной программой, памятник — охраняемым объектом, археологическое городище — территорией с реальными ограничениями, а сложное многонациональное прошлое — признанной частью современной национальной истории.

Для системы охраны культурного наследия отсюда следует практическое различие двух процедур.

Первая устанавливает историко-культурную ценность объекта на основании экспертизы.

Вторая определяет приоритет расходования ограниченных ресурсов на реставрацию, консервацию и управление объектами.

Чем яснее разведены эти процедуры и их критерии, тем меньше вероятность, что бюджетный или имущественный спор будет одновременно превращаться в спор о принадлежности объекта к национальной истории.

Самостоятельное отношение к прошлому требует способности объяснить, почему конкретные исторические эпизоды, пространства и объекты признаются своими и какие последствия следуют из этого признания.

Что наблюдать дальше

01. Бабура, 7. Появится ли до 17 октября публичная правовая оценка Генеральной прокуратуры по решению хокима Ташкента №1550 от 2018 года. Такой документ позволит установить, как государство разрешает конфликт между прежним градостроительным решением и действующим охранным статусом объекта.

02. Критерии наследия. Опубликует ли до 17 октября Агентство культурного наследия формализованную методику или иное разъяснение, которое разводит критерии историко-культурной ценности и критерии приоритетного финансирования. Появление такого документа переведёт нынешнюю полемику из набора ответов по отдельным объектам в более общую процедуру; его отсутствие оставит публично доступные критерии преимущественно на уровне конкретных кейсов.

Актуальные выпуски Mohiyat публикуются ежедневно в закрытом Telegram-канале: