«Узбекистан: Mohiyat» | 20 октября 2025 года | Аналитический дайджест
Новые данные Верховного суда о массовых отказах в расторжении брака вскрывают опасную коллизию. Юристы указывают, что сложившаяся судебная практика, инструментально закрепленная Постановлением Пленума ВС, вступила в прямое противоречие с Семейным кодексом. Общественники предупреждают, что административное «сохранение семьи» на фоне социального давления и насилия может приводить к трагическим последствиям, включая суициды и детоубийства.
За первые девять месяцев 2025 года в Узбекистане более 52,5 тысяч пар подали заявления на расторжение брака. Эта цифра, представленная в отчете Верховного суда, фиксирует масштабное социальное явление. Однако ключевая цифра в этом отчете — 18 430 отказов в расторжении брака. Это означает, что почти каждая третья пара, искавшая официального прекращения отношений через суд, получила отказ.
И это наглядный пример того, как ведомственные акты могут фактически отменять действие законов, и как административные KPI («снижение статистики разводов») могут превалировать над базовыми правами и безопасностью граждан.
Сухая статистика и ее подводная часть
Согласно официальным данным Верховного суда, ситуация с рассмотрением дел о разводе за 9 месяцев 2025 года выглядит следующим образом:
- Подано заявлений: 52 507
- Брак расторгнут (иски удовлетворены): 27 578
- Отклонено (в разводе отказано): 18 430
- Оставлено без рассмотрения или прекращено: 6 499
В судебную статистику попадают только самые сложные случаи: когда одна из сторон против развода, либо когда у пары есть несовершеннолетние дети или имущественные споры. Таким образом, в суд обращаются те, кто уже не смог договориться. На совещании 14 октября прозвучала другая общая цифра в “почти 32 тысячи” разводов с начала 2025 года.
Коллизия Кодекса и Постановления: Механизм нейтрализации
Ключевая проблема, которую вскрывает эта статистика, — это трансформация идеологической установки на «примирение» в конкретный административный инструмент. Таким инструментом, обеспечивающим нужные показатели, и стало Постановление Пленума Верховного Суда №15 от 23 июня 2025 года.
Особенный цинизм этой ситуации придает тот факт, что Постановление Пленума вышло всего через два месяца после принятия прогрессивного Закона (ЗРУ-1053 от 9 апреля 2025 г.). Этот Закон, широко представленный Минюстом как победа реформ, прямо дополнил Семейный кодекс нормой (ст. 40(4)), обязывающей суд не назначать срок примирения по требованию жертвы насилия.
Однако Постановление Пленума №15 фактически нейтрализовало эту норму, создав невыполнимые барьеры. Как отмечает юрист Guljakhon Amanova, суд может сократить срок, только если:
- Насилие совершено исключительно супругом (игнорируя насилие со стороны его родственников).
- Имеется вступившее в силу судебное решение о факте насилия.
На практике это означает, что женщина, спасающаяся от насилия, не может получить быстрый развод, как того требует Закон, из-за барьеров, созданных Постановлением Пленума. Охранный ордер, согласно Постановлению, «сам по себе не является основанием» для отмены примирительного срока.
Последствия: От социального давления до трагедии
Цифра в 18 430 отклоненных исков — это 18,5 тысяч ситуаций, где конфликт не разрешен юридически, а принудительно «заморожен». В контексте Узбекистана женщина, особенно мать, часто требует развод лишь в крайнем случае, как правило, из-за систематического физического или психического насилия.
При этом она сталкивается с давлением, которое теперь носит системный характер:
- Институциональное: Суд, опираясь на Постановление Пленума (то есть, исполняя административный приоритет), отказывает в разводе.
- Социальное: Махаллинские комитеты и даже собственные родственники давят на женщину с целью «примирения», так как разведенная женщина до сих пор часто воспринимается как позор для семьи.
Когда суд (юридический путь) и семья (социальный путь) отказывают в поддержке, женщина оказывается в ловушке. Материалы СМИ показывают, к чему приводит эта ситуация.
- В ноябре 2024 года в Самаркандской области мать пятерых детей покончила с собой; сообщалось, что она пыталась развестись, но муж «всячески этому сопротивлялся и оказывал давление». Другой похожий случай самоубийства из-за систематических издевательств произошел там же в сентябре 2024 года.
- В апреле 2024 года в Бекабаде погибла женщина, которой, по словам родственников, трижды выдавался охранный ордер, но «никаких действий в отношении насильника предпринято не было».
- Дело Зилолы Тулагановой, погубившей своего ребенка, также иллюстрирует этот механизм. Как рассказал ее отец, дочь подавала на развод, но суд отказал, так как муж заявил, что «не хочет оставлять детей без отца». При этом алименты назначены не были. Отец Зилолы считает, что если бы суд вынес решение, трагедии можно было бы избежать.
В наиболее трагических случаях эта фрустрация и «аутоагрессия» (агрессия, направленная на себя) приводит к тому, что в исследованиях называют «филицид-суицид» (детоубийство-самоубийство). Как отмечает основатель проекта «Не молчи.уз» Ирина Матвиенко, когда женщине «запрещено публично выражать гнев» и «положено терпеть и сохранять семью любой ценой» (что подкрепляется социальными установками), ее агрессия может проецироваться и на ребенка. В таких случаях, по мнению исследователей, уничтожение себя и ребенка видится как единый акт. Примеры таких трагедий (мать с детьми) фиксировались в Ташкенте (2023, 2025), Самаркандской (2018) и Навоийской (2021) областях.
От «ловушки» к фемициду: Новые данные
Насколько фатальной является эта «ловушка», показывает недавнее исследование (Vaqt.uz / The Diplomat), посвященное фемициду в Узбекистане. Проанализировав 305 документально подтвержденных случаев, исследователи приходят к выводу: самое опасное место для женщины в Узбекистане — ее собственный дом, где происходит 85% гендерного насилия и подавляющее большинство убийств, совершаемых партнерами (46%).
Это исследование вводит в узбекистанский контекст понятие «феминицид» — убийство женщины, которому, согласно этой концепции, способствует безразличие или даже «соучастие» государственных институтов. С этой точки зрения, созданная Постановлением Пленума №15 правовая коллизия, блокирующая выход из ситуации насилия, может рассматриваться как пример такого институционального фактора, повышающего риски.
Трагическая история Сановар из Кашкадарьи, которую муж сжег в тандыре, иллюстрирует конечную точку этого процесса. Убийство произошло после ее прямого отказа продолжать отношения: «Мен сен билан яшамайман» («Я не буду с тобой жить»).
Когда государство в лице суда отказывает женщинам в их законном праве прекратить отношения, оно фактически блокирует их волеизъявление и принудительно оставляет их в эпицентре смертельной опасности. Более того, исследование прямо классифицирует как фемицид и случаи доведения до самоубийства (ст. 103 УК), что напрямую подтверждает системность трагедий, подобных суициду матери пятерых детей в Самарканде, которая тщетно пыталась развестись.
8,2 триллиона сумов: Финансовая сторона семейных споров
Отказ в разводе со стороны мужа часто связан с нежеланием платить алименты. Цифра из отчета Верховного суда — 8,2 триллиона сумов (около $650-700 млн) — это сумма, взысканная по более чем 1,1 миллиону судебных приказов об алиментах и других платежах. Эта сумма показывает масштаб невыполненных финансовых обязательств и бремя, которое ложится на женщин и Бюро принудительного исполнения (БПИ).
Резюме: Цена «статистического благополучия»
Статистика Верховного суда — это не просто цифры. Она вскрывает двухуровневую государственную политику в отношении семьи.
На первом, “фасадном” уровне, государство демонстрирует прогресс: принимается Закон (ЗРУ-1053), который на бумаге защищает жертв насилия, формируя либеральный имидж страны.
На втором, “реальном” уровне, эта прогрессивная норма немедленно нейтрализуется ведомственным актом. Постановление Пленума ВС №15 (принятое, как и другие барьеры, в 2023-2025 гг.) воспринимается некоторыми юристами и общественниками как инструмент, который способствует выполнению административного KPI по «сохранению семьи». В этой логике формальные показатели («снижение статистики разводов») оказываются важнее прямых правовых норм (Закона) и базовой безопасности женщины.
Циничный пункт Постановления, требующий от судьи «не обсуждая обстоятельства конкретного дела, разъяснить негативные последствия расторжения брака», лишь подтверждает: система нацелена не на разрешение конфликта, а на принудительное сохранение брака любой ценой.
Трагические случаи (суициды, филициды) — это не «частные сбои». Это прямая, системная издержка этой двухуровневой политики, при которой созданная «витрина» реформ служит лишь прикрытием для реальных административных барьеров, которые в ситуации домашнего насилия могут создавать для женщины безвыходное положение с фатальными рисками.
По сути, эта практика ставит фундаментальный вопрос: какова вообще роль государства в институте брака в XXI веке?
Должно ли оно, в лице суда, выступать в роли арбитра, решающего, могут ли два взрослых человека прекратить свои отношения? Или его функция — исключительно нотариальная: зафиксировать их волеизъявление и разрешить сопутствующие споры (о детях, алиментах и имуществе), не принуждая людей оставаться в браке против их воли и в нарушение прямых норм Семейного кодекса?
Об авторе:
Дайджест подготовлен Тимуром Нумановым, автором проекта «Узблокнот». Юрист с 20-летним опытом в правовой аналитике, я специализируюсь на работе с первоисточниками на узбекском и русском языках, чтобы предоставить вам глубокий и объективный контекст событий в современном Узбекистане.
Конструктивный диалог всегда приветствуется. Свяжитесь со мной: способы связи.
Канал рассылки в Telegram: daydjest_mohiyat
Поделитесь мнением