В узбекистанских магазинах — не в специализированных, а в обычных — давно продают корейскую косметику. Это настолько привычно, что перестало казаться чем-то примечательным. Но есть деталь ещё интереснее: морковча — салат, который здесь считают корейским, — в самой Корее практически неизвестен. Его придумали корё-сарам, корейские переселенцы, депортированные в Среднюю Азию в 1937 году: пекинской капусты для кимчи не было, зато была морковь. Так появилось блюдо, которого нет на родине, но которое стало своим здесь.

И это пример того, как чужая идентичность не растворилась в идентичности большинства, не пыталась сохраниться путем изоляции и дистанцирования, а вплелась и адаптировалась – в какой-то степени изменилась сама и изменила коренную. Получился сплав, где две культуры стали богаче и интереснее, но остались двумя культурами.

Корё-сарам: как депортация 1937 года создала «морковчу» и хе из сазана

В сентябре 1937 года советские власти переселили около 172 тысяч корейцев с Дальнего Востока в Казахстан и Узбекистан. Логика была карательной и параноидальной — корейцев подозревали в возможном сотрудничестве с Японией. Но то, что произошло дальше, вышло за рамки любого советского сценария.

Корё-сарам не изолировались и не растворились. Они освоили рисоводство на землях, где его никто не выращивал, встроились в местную экономику и постепенно — через общий быт, рынки, дворы — вошли в ткань узбекистанского общества. Их кухня давно стала частью местной: кукси, пигоди, фунчоза — это уже не экзотика, это повседневность. Причём повседневность, которая прошла собственную адаптацию: хе здесь делают из сазана, а не из морской рыбы, морковча путешествует обратно в Корею уже как блюдо из СНГ.

Это редкий случай, когда культурный контакт, начавшийся с насилия, дал в итоге не конфликт идентичностей, а синтез. Две культуры стали интереснее — и остались двумя культурами.

Государственный роман с Кореей: от автозавода в Асаке до турецких сериалов

После распада СССР Узбекистан, как и другие постсоветские республики, искал внешние ориентиры. Первым таким ориентиром стала Турция: открылись турецкие лицеи, по государственным программам тысячи студентов уехали учиться в турецкие университеты. Но этот вектор достаточно быстро исчерпал себя. Причина, по всей видимости, не в качестве образования — а в идеологической нагрузке: пантюркизм и высокий религиозный фактор оказались тем, от чего каримовский Узбекистан инстинктивно отшатнулся.

Южная Корея появилась как альтернатива, и выбор был не случайным. Страна с азиатской, глубоко общинной культурой — достаточно близкой, чтобы быть понятной, но без этнополитических и религиозных претензий. Корейские дорамы сегодня на равных конкурируют с турецкими сериалами именно потому, что в них узнаётся что-то знакомое: семейные иерархии, уважение к старшим, коллективное над индивидуальным.

Институциональное сотрудничество в 1990-е и 2000-е было масштабным. Автозавод в Асаке — совместное предприятие с Daewoo, потом GM — стал одним из главных промышленных проектов страны. Корейцы участвовали в нефтегазовом секторе и создании в стране сотовой связи. Несколько лет заместителем министра информатизации работал гражданин Южной Кореи — для Узбекистана случай беспрецедентный.

Потом произошёл откат. Корейская сторона продала долю в автозаводе. Экономическое присутствие сократилось — Китай оказался более настойчивым и менее требовательным партнёром. В культурном пространстве Турция, несмотря на все прежние осложнения, вернулась через сериалы и масс-маркет. Государственный роман с Кореей завершился без драмы, просто угас.

Феномен Hallyu: почему молодёжь учит корейский и скупает K-beauty

Но именно сейчас, когда институциональный интерес к Корее явно поостыл, на бытовом уровне происходит обратное. K-pop, дорамы, K-beauty — это не государственный проект и не дипломатия. Это низовой спрос, который никто сверху не организовывал. В торговых центрах Ташкента проходят флешмобы фанатов, открываются корейские фотобудки и тематические кафе. Молодёжь учит корейский язык — не потому что так надо, а потому что хочет понимать тексты песен.

Этот же интерес постепенно перетекает в более серьёзные вещи. Корейские университеты в Узбекистане — Инха, Аджу, Пучон — работают, и спрос на них есть. Хотя сами студенты честны в оценках: корейским порой остаётся только название и несколько носителей языка.

«Я не всегда вижу ту целостную модель, о которой все говорят», — признаётся одна из студенток.

То же самое происходит с городскими пространствами. Ташкентская набережная Seoul Mun (в переводе с корейского — «Сеульские ворота») задумывалась как портал в другую культуру. Но посетители считывают иллюзию: туристка из Казахстана Нура Мадиевна, приехавшая посмотреть на локацию, замечает в своём отзыве:

«Невероятно красивая… но если искали тут маленький кусочек Сеула и дорамного вайба, то его нет. Как и корейской еды. От корейского только — стиль».

Это та же история, что и с автозаводом: внешняя форма без внутренней логики даёт имитацию, а не трансфер. Разрыв между витриной и содержанием — главный вопрос нынешнего этапа.

Корейская косметика на полке продуктового — это факт культурного проникновения. Но корейское экономическое чудо строилось не на косметике: за ним стоят специфическая дисциплина труда, инвестиции в инженерное образование, государственная стратегия на десятилетия вперёд. Это труднее упаковать в тренд.

Морковча прижилась, потому что её можно было приготовить из того, что есть под рукой. Вопрос в том, что ещё из корейского опыта можно адаптировать — и хватит ли для этого только интереса к дорамам.

---

Материал подготовлен на основе публикации Tamila Olzhbaekova, The Times of Central Asia, с использованием редакционного контекста uzbloknot.com.